Творческая жизнь Леонардо да Винчи. Роман.

"Джоконда" - система парадоксов в творчестве Леонардо да Винчи

Е. Синицын

Гонфалоньер Содерини дает заказ Леонардо на роспись стены
в Синьории. Сюжет выбран «Битва при Ангиари».

   В октябре 1503 года беседуя со своим секретарем, Содерини пришел в необычное волнение. Речь зашла об укреплении воинственного духа флорентийских граждан. Нелегко признать, что твой подчиненный превосходит тебя в политическом чутье. Когда оба искали пути, как прочнее укрепить оборону Флоренции, Макиавелли подсказал Содерини, что укрепление обороны Флоренции возможно разными путями: во-первых, дипломатическим, вступая в переговоры и находя заинтересованных объединяться с Флоренцией, во-вторых, созданием национальной армии, и, в-третьих, как бы это не казалось парадоксальным, через искусство.
Гонфалоньер Содерини знает одну неизбывную истину – главный враг республики и его лично – богатейший клан Медичи, готовый жестоко отомстить за свое изгнание из Флоренции в 1500 году. Все флорентийское население боится тирании Медичи и находится в неведении и неизвестности, какую политическую сторону займет новый понтифик, не примет ли папа Юлий II сторону клана Медичи. Что остается делать? Способ простой и надежный, но нет большей ошибки, как сбрасывать со счетов воспитание героического духа граждан республики с помощью живописи, скульптуры, поэзии, театра и философии. Не единожды Макиавелли повторял Содерини: «Вы увидите, какая разница между солдатами, набранными из числа ваших собственных граждан и добровольно вступивших в ряды защитников Республики и теми, кто пошел служить по найму». Макиавелли подсказал гонфалоньеру еще одну интересную идею, которая определяет государственное устройство и его военно-политические устремления: «Ваша милость, – однажды сказал секретарь, – слабым народом управлять легко, – но внешний враг тогда опаснее вдвойне». «Никколо, – ответил тогда Содерини своему секретарю, вы советуете мне то, что я и так знаю, укреплять воинственный дух флорентийцев, чтобы избегнуть участи слабого народа, который должен жить в постоянном страхе перед вражеским нашествием», – рассуждал Содерини.
   Культура во все времена играет, если не главную, но все же весомую роль в любом обществе, Флоренция не только не исключение, но показывает пример другим областям Италии. Содерини ловит подсказку Макиавелли на лету, бесконечно доверяя своему главному политическому советнику. 16 августа 1501 года Содерини приглашает к себе в Синьорию молодого рвущегося к признанию и невероятно талантливого скульптора Микеланджело, заключает с ним контракт на создание мраморной статуи Давида. Микеланджело упорно трудится три года, и наконец, к началу 1504 года Микеланджело почти заканчивают работу над героическим образом статуи Давида. Когда Давид в апреле 1504 года был выставлен на площади перед Синьорией, уже тогда, по признанию современников, эта статуя стала одним из лучших произведений в мировом искусстве скульптуры.
   Среди избранного и просвещенного общества художников, скульпторов, поэтов, философов, среди кардиналов, князей, герцогов и дворян слава Микеланджело начинает греметь по всей Италии. Она распространялась пока еще не сказочно быстро, в городах Италии во Флоренции, в первую очередь, а уж потом в Милане, Венеции, в Риме, Генуе, Мантуе восхищенные люди начинают передавать из уст в уста молву о появлении молодого гения. Еще новый папа Юлий II не был много наслышан о высочайшем мастерстве Микеланджело, он еще пристально не следил за его движением к вершинам искусства, надеясь при первой появившейся возможности привлечь в Рим этого многообещающего гения. В это время находящийся на вершине славы Леонардо да Винчи ревниво следит за успехами неистового скульптора, уже в полной мере подававшего признаки гениального мастера.
    События в искусстве Флоренции в 1503 году развиваются, не встречая преград. Многое благоприятствует искусству, словно возвращаются времена меценатства Лоренцо Великолепного. Идея поселить в душах флорентийцев героический дух становится у Содерини навяз-чивой. Уже в конце года гонфалоньеру, когда работа Микеланджело над героическим Давидом близится к завершению, приходит еще одна блестящая идея, в которой явственно проступает очевидная связь ряда событий, будто сцепленных кем-то между собой. Во Флоренцию недавно прибыл знаменитый живописец Леонардо да Винчи. И когда в очередной раз Содерини проходит мимо отливающей матовым оттенком, а утром искрящейся в солнечных лучах белоснежной стены в Палаццо Веккио, практичного гонфалоньера осеняет: стены нужны не только для того, чтобы держать потолки и услаждать взгляды своей белизной, они нужнее для ярких впечатлений. А расписанные стены их усиливают многократно. Ведь недавняя беседа с Макиавелли прочно запала в памяти гонфалоньера. Он ищет, где бы еще использовать силу искусства для поднятия героического духа флорентийцев. Фресковая живопись в Италии была любима народом.
«Сколько стен в Италии украшены фресками итальянских гениев, и сколько раз, я признаюсь, без малейшего оттенка зависти наблюдал величавую фигуру гуляющего неподалеку от дворца Леонардо да Винчи. Слава про его фрески во дворце Лодовико Моро в Милане и его шедевр «Тайная Вечеря» в монастыре Санта Мария делле Грацие путешествует по всей Италии. Разве тайна, что жители Флоренции опасаются вражеских армий с алчущими жестокими наемниками и не менее алчущими кондотьерами? Как вселить в них уверенность, как подстегнуть их боевой дух, как дать им почувствовать, что напрасно страх перед вражеским окружением гнездится в их душах, вскоре они увидят героя Давида. А мы все пытаемся откупиться. Ведь были времена, ко-гда флорентийские отряды разбивали посягавшие на Флоренцию вражеские войска. Хорошо бы расписать эту огромную стену во дворце Синьории какой-нибудь битвой, принесший успех отрядам Флоренции», – размышлял Содерини у себя в кабинете и когда шел в Синьорию. Пост пожизненного гонфалоньера вызывал у Пьеро противоречивые чувства, гордость, неисчезающее чувство ответственности перед республикой, но его не покидали тревога и страх перед вражеским окружением, а в сердце гонфалоньера царила любовь к Флоренции.
   Так в середине творческой жизни Леонардо да Винчи разворачивающиеся непредсказуемые политические события способствовали получению им грандиозного заказа. Конец лета и начало осени 1503 года в Италии. Микеланджело продолжает упорно работать над статуей своего Гиганта. Леонардо занят инженерными разработками, изучением полета птиц, но есть заказы на картины.
Наступил дождливый октябрь, жизнь течет своим чередом. На этот раз толчок извне оказался достаточно сильным. Однажды в начале октября 1503 года в мастерской, когда Леонардо просматривал рисунки с изображением полета коршуна, открылась дверь, и маэстро увидел внезапно появившегося перед ним посланца Содерини. Вошедший сделал паузу и поклонился.
– Маэстро, Содерини приглашает вас посетить его. Он хотел бы согласовать с вами день, когда вы сможете прийти к нам в Синьорию.
– Передайте Содерини, что если он сможет принять меня, я приду в Синьорию послезавтра в полдень.
Посланец Содерини вновь поклонился.

– Маэстро, я тотчас же передам Содерини ваше решение, он будет ждать вас в своем кабинете.
Произнеся эту фразу, посланец Содерини вышел из мастерской. Леонардо остался один. «С какой целью Содерини меня зовет? – подумал Леонардо. «По-видимому, гонфалоньер желает обсудить какие-то инженерные проекты по снабжению города водой или по проекту отвода воды по каналу от реки Арно.
В октябре обычно стояла теплая осенняя погода. И этот день ничем не отличался от остальных октябрьских дней 1503 года, он был еще солнечным, но уже не был жарким. Дул слабый осенний ветерок. Леонардо не спеша шел по неширокой улице в направлении Синьории Палаццо Веккио. Ровно в полдень он очутился перед приемной гонфалоньера. Слуга предупредительно отворил дверь и Леонардо вошел в просторный кабинет, почтительно поклонился Содерини, который с любопытством присматривался к вошедшему живописцу. Портретист никогда не дремал в Леонардо, благодаря этому высокоразвитому чувству, Леонардо в одно мгновение прочел в глазах гонфалоньера живое участие и жгучий интерес. Перед Содерини стоял художник и инженер, для которого не было задач, за которые он не взялся бы с энтузиазмом, надеясь проверить свои разработки. Пауза затянулась, оба внимательно изучали друг друга. Гонфалоньер без малейшего стеснения всматривался в глаза Леонардо. Слабая тень сомнения все же гнездилась в душе правителя Флорентийской республики, и была тому серьезная причина: ведь сейчас речь пойдет о сумме оплаты за фреску.
Сбудется ли мечта тщеславного гонфалоньера осуществить свою историческую миссию, полностью в этом Содерини уверен не был. И потому в данную минуту он не должен сделать промах. Чего же гонфалоньер опасался? Если сумма будет невелика, то Леонардо из гордости откажется и потерю нельзя будет возместить. Сумму можно, конечно, увеличить, но торговля унизит и того, и другого. Леонардо, преисполненный неизвестностью предложения Содерини, которое возбуждало в нем любопытство художника, изучал ситуацию, не упуская ни одного оттенка меняющегося выражения на лице Содерини. Всюду наблюдать за выражением лица распорядителя финансов, его будущего заказчика. Как художнику, Леонардо было интересно: насколько мышцы лица и взгляд скрывают потаенное в душе человека. Наконец, оба почувствовали, что их взаимное изучение друг друга затянулось. Содерини приветливо улыбнулся той двусмысленной улыбкой, которая была свойственна опытным политикам. Однако Леонардо как художник мгновенно поймал эту двусмысленность, отдавая должное мастерству гонфалоньера скрывать свой замысел. Чуть поклонившись, Содерини пригласил Леонардо пройти с ним в зал Большого Совета и без промедления приступил к делу.
– Маэстро, мы вас пригласили, чтобы дать вам великолепный заказ на фреску на правой половине стены зала во дворце Большого Совета. Члены Совета Десяти и всего Большого Совета Синьории столь много наслышаны о вашем высочайшем искусстве живописца, что мне не составило труда их убедить, дать вам этот заказ.
Мы готовы оплатить вашу работу в размере 200 флоринов за каждый год вашей работы. Эта фреска должна изобразить величественную военную мощь Флоренции на примере одной из впечатляющих побед флорентийского войска. Сюжет можете выбрать сами. Часть средств будет вам выдана в качестве предварительной оплаты, а так как мы понимаем, что вам понадобятся расходы на сооружение лесов, краску, нужные вам материалы и оплаты помощников, мы также даем вам просторную мастерскую в Папском зале монастыря Санта Мария Новелла. В ближайшее время в случае вашего согласия, мы заключим с вами контракт.

Позже мы дадим вам ключи от Папского зала, рядом есть келья, и вы сможете ее занять.
Слушая внимательно и не отразив на лице ни волнения, ни радости, Леонардо еще раз почтительно поклонился, все же чувствуя скрытую уловку со стороны хитрого гонфалоньера, чуть помедлив, ответил:
– Ваша милость, благодарю за оказанную честь, надеюсь оправдать ваши ожидания. Я допускаю, что примусь за работу, не дожидаясь оформления контракта. Однако я желал бы знать, не будет ли выглядеть битва одинокой и нарушающей природную гармонию на правой половине стены, когда вторая левая половина стены останется белой и пустой или она также должна быть расписана?
Содерини вновь откровенно и многозначительно улыбнулся. «Неспроста, – мелькнуло в голове у Леонардо. Зная Содерини как тонкого дипломата и знатока человеческой души, Леонардо предположил, что такая не очень высокая плата за его работу над фреской таит в себе какой-то хитрый замысел. Отказаться от 200 флоринов он не мог, потому как считал при своих расходах каждое сольдо. Леонардо смотрел прямо в глаза Содерини и молчал, ожидая, как он ответит на его вопрос. Содерини недаром был умелый и опытный собеседник, всегда готовый к неожиданным поворотам беседы.
– Мы сейчас обдумываем, какой росписью заполнить левую половину стены. Пустой эта половина стены не останется. В ближайшем времени мы оповестим вас о своем решении.
И вновь Содерини многозначительно посмотрел на Леонардо, чтобы понять, какое влияние возымела на художника его последняя фраза.

Леонардо еще в бытность своей восемнадцатилетней жизни в Милане умел скрывать во время бесед с аристократами то, что затрагивало его душу, он не изменился в лице, соперничества в искусстве живописи Леонардо не опасался, да и кто мог для него быть соперником. Он всех оставил позади, и пока кисть он уверенно держит в руках, слава первого знаменосца в живописи останется за ним. Содерини сделал паузу, потом кивнул, показывая, что прием окончен. Опытнейший политик и знаток человеческих слабостей не сомневался, что такой грандиозный заказ не будет отвергнут маэстро, который мечтает окончательно утвердиться как лучший живописец Италии на воздвигнутом им Олимпе искусства. Леонардо понял, что прием окончен и вышел из кабинета. Как выяснится позже, эта встреча стала историческим событием в жизни Леонардо – он получил заказ на создание фрески от Совета Сеньории Флоренции и лично от гонфалоньера Содерини. И то, что в выборе сюжета фрески ему предоставляется полная свобода, давало ему большие преимущества для своих еще не реализованных художественных замыслов.
Когда Содерини ушел, Леонардо в раздумье остался один. Напротив него вздымалась к потолку стена, на которой он должен был изобразить одну из битв флорентийских отрядов против своих врагов. Огромная стена завораживала своей белизной и ровной поверхностью. Леонардо спокойно любовался этим ограниченным пространством. Его никогда недремлющее воображение начало рисовать горячие схватки солдат, вооруженных мечами и щитами, стреляющими из луков, падающих, сраженных своими врагами, лежащих под грудой тел, скачущих всадников с саблями и копьями. В этот момент Леонардо понял, что он начинает понемногу увлекаться этой новой задачей, которая пока оставалась неясной, туманной, но на редкость заманчивой. Удача улыбнулась, наконец-то он получил исключительную возможность создать что-то грандиозное, не менее ценное для истории живописи, чем прославившая его на всю Италию фреска «Тайная Вечеря».
Содерини сдержал свое слово и 24 октября его помощник принес Леонардо ключи от Папского зала монастыря Санта Мария Новелла, чтобы он мог подготовить себе пространство для работы над картоном на выбранный им самим сюжет сражения. Когда картон будет готов, то по нему Леонардо сможет расписывать стену во дворце Синьории. Рядом с Папским залом находится скромная келья, где Леонардо будет спать и там же есть стол, на котором можно разложить рисунки изобретений, наброски сражения, удобно размышлять, делать записи, ду-мать и рисовать.

В мастерскую Папского зала монастыря Леонардо перенес все необходимое, чтобы продолжать работать над портретом Моны Лизы.
Задумавшись о разговоре с Содерини, Леонардо вспомнил, как однажды он затеял воображаемый спор с литератором и сейчас воспоминания об этом споре пришлись ему кстати: «Кто из живописцев или литераторов лучше может описать природу или человеческую душу?». И вслед за этой мыслью пришла другая: «Если живописцы не свели живопись в науку, то это не вина живописи». И третья мысль вторила первым двум: «Я хочу запечатлеть фрагмент истории Флоренции, этого также хочет от меня Содерини. Он желает, чтобы я своей фреской прославил Флоренцию, но мне этого мало. Я желаю большего, я вторгнусь в свой спор с литератором, он, описывая исторические события, не может так воздействовать на чувство читателя, как воздействует на его душу живописец, потому что у литератора и историка нет средств, которые есть у живописца. Глаза читателя видят слова, которые только потом преобразуются в чувства. Живописец сразу воздействует на чувство, потому что глазу не нужно слово посредника между ним и литератором. Глаз, изображенное на картине страдание, отчаяние и страх, ненависть и даже ярость чувствует сильнее, чем слово, запечатленное в книге.

Мне необходимо выбрать такую битву или такую ее часть, чтобы я мог на лицах воинов изобразить страх и ненависть, отчаяние и звериную ярость и все это в единоборстве. И пусть какой-нибудь литератор попробует превзойти меня, потому что я много раз убеждался, что «глаз ошибается меньше разума, а слово есть продукт разума». Эта мысль так понравилась Леонардо, что он занес ее в свою книжку. Много лет спустя она ему пригодилась, когда Леонардо решился, наконец, написать трактат о живописи.
Наблюдая за явлениями природы, Леонардо искал сходство между этими явлениями и душой человека. Он замечал, что в природе одна ее часть бьется в яростной схватке с другой ее частью. Сильный ветер поднимает волны на море, а они крушат берег, ураганный ветер, налетая на лес, ломает деревья. Что произойдет, если два смерча сойдутся в яростной схватке друг с другом. Ухватившись за эту мысль, Леонардо начал ее развивать как инженер: «Всеми ли частичками их слагающими сплетаются два вихря? Что произойдет в этой схватке, победит ли большой вихрь, поглощая меньший, или они разойдутся? Есть ли место гармонии и изяществу в столкновении двух смерчей? В разрушении изящество отсутствует. А если оба столкнувшихся вихря равной силы? Я видел на море, как несутся вдали друг от друга несколько небольших смерчей и горе кораблям, оказавшимся в зоне их движения».

Леонардо обладал редкой способностью проникать мыслью из одной области знания в другую. Он научился запоминать сам момент перескока мысли, и в этот раз было то же самое: «А ведь у людей в битве их взаимная ненависть и ярость подобна ярости смерчей, их ярость и ненависть, их страх и отчаяние сталкиваются в сражении. Смерчи подчиняются законам природы. А каким законам подчиняется ненависть людей друг к другу? Как у смерчей один поглощает другой, так и в битве один более сильный воин поражает своего более слабого врага. Смерч вращается, закручивая все на своем пути в свою смертельную воронку, из которой уже выхода нет – лишь одна гибель. Война тоже похожа на воронку. Алчность развязывает войны и втягивает в воронку все, что есть в человеке нечеловеческого. Люблю я парадоксы. Что больше впечатляет: сражение равных или сражение, когда один сильнее другого?». Леонардо подумал, что вышел на закон силы впечатления в искусстве, и эта мысль невольно обрадовала его, и потому тотчас же остановила течение его мысли.
Леонардо испытывал тихий восторг, какой он чувствовал, когда приближался к открытию чего-то нового. Чтобы усилить энергию образа, усилить энергию впечатления художник должен уметь изобразить ярость и ненависть врагов в битве.

   Почти все свои наиболее интересные мысли Леонардо заносил в небольшую книжку и писал левой рукой справа налево. «Если художник владеет образами движения тел и рук, то свое умение он перенесет на картину». Дальше мысль художника текла уже по проторенному руслу: «Когда римские легионы сражались с варварами или сражались между собой, то один легионер находился лицом к лицу против своего врага, и каждый хотел убить другого, потому что если бы он не поразил врага, тот поразил бы его. Эти два воина сосредоточены друг на друге и не видят ничего вокруг. Жизнь и смерть ограничены в малом пространстве. Мелькают мечи и щиты, ноги и руки движутся в смертельном танце. Головы поворачиваются в такт движения рук и ног. Я хочу изобразить мгновение ожесточенной схватки. Это и будет основа сюжета фрески. Остается найти в истории Флоренции такую битву… Достаточно ли сюжета?… Наитие подсказывает… поражает неожиданность. Но в чем она? Схожи ли все битвы? Хотя в общей массе сражения события часто разрознены. Но в их разрозненности есть какая-то истина, которая их всех объединяет… беспощадная бессмысленная гроза, ворвавшаяся в души людей… вот она и есть истина… Я хочу изобразить на стене смерч, убивающей все вокруг, который погубил моего колосса». Любое напоминание о нем, вызывало у Леонардо невыносимую боль, он 74
заглушал ее, но не было никаких сил ни внутренних, ни внешних, чтобы эта боль перестала мучить его.
   Несмотря на множество самых разнообразных дел, Леонардо, не откладывая их, пошел в архив и принялся изучать историю сражений флорентийских войск со своими врагами. Среди многочисленных архивных документов он нашел то, что искал. Его заинтересовала битва при Ангиари флорентийцев с миланцами. Из краткого описания битвы Леонардо узнал, что в этой битве погиб всего один человек, упав с лошади, он был растоптан другими лошадьми. Чтобы получить более обширное представление о перипетиях сражения Леонардо, бродя по Флоренции и не теряя зря времени, принялся искать очевидцев этой битвы. Битва при Ангиари произошла 63 года назад, 29 июня 1440 года, поэтому очевидцев сражения было найти не так просто. Только старики могли бы помнить что-либо об этой битве, а найти их во Флоренции было нелегко. Леонардо искал очевидцев в различных местах города и однажды ему повезло. На одной из тихих улиц Флоренции Леонардо подошел к группе пожилых флорентийцев и задал им один вопрос:
– Помнит ли кто-нибудь из вас битву с миланцами при Ангиари?
Старики начали горячо спорить. Леонардо их не прерывал и понял, что, наконец, удача ему улыбнулась.
– Я знаю, что в битве участвовало с обеих сторон 40 отрядов кавалерии и 4000 пехотинцев, миланской кавалерией руководил храбрый капитан Пиччини, – отвечал ему восьмидесятилетний старик.
Другой сказал, что хотя это было очень давно, когда он был еще мальчишкой, наблюдал схватку на мосту. Туда переместился центр сражения. Старики продолжали еще спорить, но Леонардо уже почерпнул из их разговора то, что ему было нужно, записал ряд сведений, которые он только что узнал. Этого было достаточно, ибо в силе своего воображения он не сомневался.
   Придя домой, пообедав и немного отдохнув, Леонардо в своей любимой манере начинает ходить по мастерской и размышлять о композиции: «Нужен стержень идеи. Идея не должна быть отвлеченной. Чем ярче и конкретнее она, тем мощнее будет бросаться в глаза роспись на стене». Идея показать борьбу за знамя не сразу пришла в голову Леонардо. Прошла не одна неделя, как созревал каркас образа сражения. Все, что близко к истине, вспыхивает в голове внезапно. Так было и на этот раз. Среди десятков вопросов, один привлек внимание своей изящной простотой и присущей простоте ясностью.
    Что в битве вселяет в солдат дух победы и что в их души вселяет панику, – подумал он. И тут же зазвучал другой вопрос: вокруг чего сплачиваются солдаты и полководцы? Непреклонная и подвижная логика толкает Леонардо дальше по лабиринту мыслей. Они превращаются в поток, поскольку за первыми двумя следует третий и четвертый вопросы: «Что есть символ мужества и отваги? … Но если отвага не окрашена красотой, то отвага затеряется в гуще битвы?». Раньше эти мысли изредка мелькали, но были смутны и неосязаемы. Теперь они приобретают отчетливый характер. «Знамя, знамя и еще раз знамя! Знаменосец мчится впереди всех и знамя в его руке гордо реет от встречного ветра, увлекая в атаку отряд конницы…». Наступает пауза, Леонардо останавливается, понимая, основная идея схвачена. «Враг уверен в одном: надо сразить знаменосца и схватить упавшее знамя, тогда противник поддастся панике. Следовательно, в основе композиции должна быть ожесточенная борьба за знамя. Есть лица атакующих и есть лица защищающихся. Люди на войне и в мирной жизни мечутся и борются за превосходство.

Символ превосходства – реющее знамя в руке, которое хочет отнять соперник или враг. Человек на войне и в мирной жизни редко бывает в одиночестве, рядом его союзники. И в политической жизни происходит борьба за знамя, княжества, герцогства и королевства стремятся вырвать знамя превосходства друг у друга. Лица в борьбе искажены, когда борьба вступает в открытую фазу. Пока знамя в руке у одного из всадников, все остальные уверены в своей победе, если знамя потеряно, то потерявшие его подают духом и могут поддаться панике.
Я изображу на картоне мчащуюся конницу и наступающую пехоту, но стержень идеи – центральная часть фрески, где происходит бой за знамя. Три всадника и лошади сражаются насмерть. Один самый храбрый всадник в руке, свободной от поводьев, цепко держит древко знамени, оно еще трепещет на ветру. Его враг, схватив это древко, изо всех сил стремится вырвать древко из рук знаменосца. Оба вцепились в древко и тянут его каждый в свою сторону. Знамя в этой борьбе падает на плечи одного из сражающихся. Оно уже не реет над всадниками и ждет своей участи.

Их лица искажены страшным усилием воли и напряжением. Все скручено в едином смерче борьбы. Воронка смерча затягивает все вокруг. О своей смерти всадники не успевают даже подумать, только чужая гибель – вот их мощный и встречный позыв. Лошади включены в эту борьбу, но силы равны и исхода в ту или другую сторону не видно. И тут же рядом я напишу еще одного всадника, который взметнул саблю, чтобы отсечь руку, держащую знамя и, тем самым решить исход этого поединка. Если руку, держащую знамя, удастся страшным ударом отсечь, то в одно мгновение борьба за знамя закончится. Такая композиция оставит на поверхности мой глубокий замысел. Существо живописи, ее высшее выражение жизни вновь основано на изображении мгновения неопределенности. Также как на фреске «Тайная Вечеря». Малое количество участников локального сражения, хотя и заденет нервы впечатлительных зрителей, но скользнув взглядом по фреске, они забудут ее, потому что жизнь итальянцев наполнена слишком частыми кровавыми стычками. Нужно еще что-то душераздирающее, но пока моя фантазия молчит».
Леонардо прервал свой внутренний монолог и останавливается, потом опять очень медленно, словно размеряя шагами длину мастерской, иногда взглянув в потолок и, о чем-то раздумывая, стал ходить по мастерской и отбрасывать одну за другой свои мысли, приговаривая не то, не то… и это не то…
Подступает ночь, Леонардо не зажигает свечи, проходит в свою небольшую келью, ложится на кровать. Глаза открыты и устремлены в чернеющий вверху потолок, напряжение нарастает. И вдруг наступает прорыв, композиция становится ясной и заманчивой, как будто солнце озарило ночной мрак. «Почему ранее не пришло мне в голову», – с тихой радостью шепчет он в пустоту. Ясность – в неясности, гармония – в неопределенности исхода схватки за знамя…, – снова шепчет он, возбуждаясь от взрыва эмоций, – в это мгновение сила на стороне атакующих знаменосца. Впечатляет ярче то, когда возникает пусть зыбкое, но почти равное противоборство в битве ли или в моем состязании с Микеланджело. Впечатляет неясность исхода схватки, знамя трепещет, но его полотнище не знает свою судьбу, быть ли ему разорванным в клочья, брошенным на землю и затоптанным лошадьми, или остаться гордо реющим в руке знаменосца, возможно с окровавленным лицом или рукой. Пусть исход боевого эпизода сражения будет неизвестен. Эта и есть пока моя основная идея».
Темнота окутывает, душа и разум успокаиваются. Неподвижное тело, распростертое на кровати, отдыхает. Но сна нет. Особое и одновременно привычное состояние блаженного раздумья. Тот вчерашний и отдаленный дневной мир частично улетает в темнеющую пустоту ночи. Как часто случается, мозг гения не смиряется с этим блаженным состоянием, в пятидесятилетнем возрасте, то, что возбуждает днем мозг, быстро не проходит, оно не готово оставить навязчивые образы, из которых потом вырастает целостное творение.
«Зачем мне мастерство? – вопрошает себя Леонардо, – если оно бессильно возбудить воображение и фантазию зрителя и заказчика. Я обязан сделать сюжет, как можно более неопределенным. Если я изображу еще и схватку различных видов оружия, то неопределенность усилится, сюжет станет более насыщен приключением.

Эта будет решающая деталь в моей композиции. Есть еще одна важнейшая деталь – пусть на помощь флорентийскому знаменосцу, намереваясь спасти его жизнь, знамя и честь отряда, в гущу схватки врывается другой флорентинец, в руках которого копье. Молниеносным движением копья он с большой силой направляет его острие в лицо всаднику с саблей, чтобы сбросить его с лошади и сразить замертво. На лицах всей группы сражающихся я напишу сильнейшее ожесточение и предельное напряжение физических сил. Недостаточно, недостаточно, в этом сомнения нет – это решение меня не удовлетворяет, оно скрывает сущность битвы, потому что нет двух лиц и среди десяти тысяч солдат и всадников, у которых были бы одинаковы гримасы ужаса, страха и ярости. В композиции свою роль должен сыграть всемогущий контраст. Лицо всадника, вцепившегося в древко знамени, выражает усилие и страх потерять руку, а с ней знамя и дух своих товарищей. Сумею ли передать зрителю на лице знаменосца ужас его ощущения и трагедию момента в его воображении, которое поселяет в голове всадника отрубленную чужой саблей его собственную руку? Существуют ли в душе и разуме границы для чувств: ужаса, любви, отчаяния, восторга? Если такие границы есть, то чувство панического ужаса у солдат в отдельные мгновения битвы врывается в их душу и ставит непреодолимую преграду другому чувству – противоположному панике – чувству безумной стойкости, которое кричит одно слово «вперед».
Каждая деталь связана с другой и зависит от нее, все детали сражения за знамя взаимозависимы, когда художнику на картине удается изобразить эту зависимость, он приближается к целостному образу задуманного сюжета. А целостность будит воображение зрителя. Еще вопрос – деталь: цепко ли держит рука флорентийского знаменосца древко? Успеет ли солдат из его отряда поразить врага? Вонзится ли копье во вражескую голову? Все чувства, охватившие сражающихся всадников, проявляются на их рассеченных глубокими бороздами ли-цах. Они вдоль и поперек кромсают их лица. Всего лишь деталь, но она усиливает напряжение сил, ненависти и страсти сокрушить врага. Изборожденные морщинами лица в пылу сражения предстанут перед зрителями. Они, возбужденные своими переживаниями и воображением, созерцают кровавый смысл сражения. Требование естественных движений мучительно и спасительно для художника и зрителя.

Просвещенный зритель выступает как страж совершенства, он должен тонко чувствовать границу правды и фальши, чуть перешел границу и за ее пределами исчезает общий образ клубка ярости и мести. Математически точно должны быть выверены положения всех фигур людей и лошадей, частей их тел». Леонардо тщательно работает над каждой частью общей композиции. Листы с набросками и рисунками быстро множатся. Вот искаженное криком лицо всадника, на другом листе лошадиный круп, еще рисунок – напряженные задние ноги лошади с вздувшимися жилами. Выбирая из них тот, который для каждого фрагмента картины наилучшим образом отображал бы его идею взаимной ярости схлестнувшихся сил. В архивах Леонардо нашел сведения о погибших. Каково было его удивление, когда он прочитал, что в реальной исторической битве при Ангиари, несмотря на ожесточенную схватку на мосту, погиб всего один человек, упав с лошади, он был растоптан другими лошадьми. На фреске Леонардо это будет еще не погибший воин. Но гибель его близится, над живым уже занесен кинжал в руке простирающегося над ним врага. Оба лежат под копытами разъяренных лошадей, в гуще всей свалки. Идея Леонардо несет в себе символ и философию войны, она полностью открыта для зрителя – в любом сражении есть мгновение, сражающиеся еще живы, но через несколько мгновений они превратятся в изуродованные трупы, разбросанные по полю.
В изображении центрального фрагмента битвы в конкретном эпизоде битвы за знамя Леонардо с изумительным искусством и его неизменной отточенной способностью проникать в сущность любого явления, думает об одном: поможет ли зрителям моя фреска понять, как страшна многообразная сущность войны. Не изменяя себе в своем стиле, Леонардо создает лабиринты смыслов и ставит загадки для человечества. Он уверен, что добивается желаемого тем, что торит тропы в неизвестность и погружает в нее будущих ценителей его искусства, пусть потомки размышляют через много десятков или сотен лет. И он в этом не сомневается, а иначе, зачем бы он скрывал от современников на своих картинах тайны. Лишь тайны неподвластны сиюминутному анализу. Они полны противоречий, а каждое из них неподвластно даже убегающему вдаль времени.